Алла Кузнецова, Молчаливый Глюк (silent_gluk) wrote,
Алла Кузнецова, Молчаливый Глюк
silent_gluk

  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Кенгуру...

Как известно, по легенде изначально слово "кенгуру" означало вовсе не этих прыгающих животных, а "не понимаю". ("Берет он с собой взвод казаков – лихое войско, черт его побери… Что? Не правда?.. Берет он переводчика и едет. Попадает в деревню. «Как название?» Переводчик молчит. «А ну-ка, ребятушки!» Казаки его сейчас нагайками. Переводчик говорит: «Бутунду». А «бутунду» по-китайски значит: «не понимаю». «Ага, заговорил, сукин сын!» И полковник пишет на кроки: «Деревня Бутунду». Опять едут – опять деревня. «Название?»
- «Бутунду». – «Как? Еще Бутунду?» – «Бутунду». Полковник опять пишет: «Бутунду». Так он десять деревень назвал «Бутунду», и вышел он, как у Чехова: «Хоть ты, говорит, – Иванов седьмой, а все-таки дурак!»)

Так вот, кенгуру...

Есть (был?) такой журналист - С.Нариньяни. Писал очерки, рассказы, фельетоны в газеты. Потом часть этих произведений издали в книжке. Несколько книг у него выходило. И в двух из них был фельетон "Деревянное сердце".

В первой, "Рядом с нами", все было просто и понятно. Фельетон и фельетон, с моралью - так с моралью...

А вот во второй, "Со спичкой вокруг солнца", начались непонятки. Фельетон был несколько изменен (что нормально) и помещен в раздел "Фельетон о фельетоне" (где говорилось о том, что вошедшие в данный раздел произведения были изложены на неком семинаре фельетонистов различными людьми, а записаны - уже много позже, самим С.Нариньяни), которому было предпослано следующее "нечто":



ВМЕСТО...

ПЕРВОЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Когда у фельетониста напишется не настоящий фельетон, а неизвестно что, редактор ставит над таким произведением унизительную рубрику: «Вместо фельетона».
У автора нет твердой уверенности в том, что ему удастся написать настоящее, эрудированное предисловие и настоящее, эрудированное послесловие. Поэтому он заранее приносит читателям свои извинения и сам собственноручно ставит два «Вместо». Одно в начале книги . Другое в конце.

ВТОРОЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Бывают случаи, когда редактор забывает поставить рубрику «Вместо». Как в таком случае читателю самому отличить плохой фельетон от хорошей корреспонденции?
Читатель должен прежде всего смотреть на подпись автора. Если под произведением неясного жанра стоит: Н. Иванов, В. Сидоров, Г. Козлов - перед вами наверняка корреспонденция. Если: Ник. Иванов, Вас. Сидоров, Гр. Козлов - фельетон.
Учитывая традицию и обидчивость сатириков, мы, чтобы отличить их от представителей других газетных жанров, впредь всюду будем ставить перед фамилиями фельетонистов не Н., а Ник., не В., а Вас., не Г., а Гр.
Сделав два предупреждения, касающихся предисловия, автор хочет сказать два слова и о самой книге. О том, как она появилась на свет.
Несколько лет назад Союз журналистов провел семинар фельетонистов. Под крышей Центрального Дома журналистов собралось около полусотни газетных сатириков. Здесь были и мастера этого жанра и подмастерья. Старые и молодые. Москвичи и работники периферийных газет.
Днем профессора читали лекции, доценты вели беседы, рецензировали фельетоны. Эта часть семинара проводилась на втором этаже, в так называемом Мраморном зале. А вечером, после лекций, мы спускались на первый этаж в ресторан: поесть, выпить по чашке чая. И вот здесь начиналась вторая часть учебы. Незапрограммированная. Вольный разговор о том о сем. Или, говоря проще, журналистские тары-бары.
Если днем речь шла о том, как нужно писать фельетон, то вечером - как не нужно; днем - что нужно из блокнотных записей использовать в фельетоне, вечером - что не нужно и что будет с тобой, если ты, не дай бог, где-то промажешь, ошибешься.
Семь дней в Мраморном зале продолжался семинар, и семь вечеров велись за чашкой чая наши тары-бары. И наслышались мы здесь, на первом этаже, таких фельетонных откровений, которых не найти ни в одном учебнике газетного дела.
Но вот кончился семинар. Мы сошли в последний раз со второго этажа на первый, чтобы присесть перед дальней дорогой, выпить по чашке прощального чая. И тут кто-то сказал:
- Хорошо, если бы наши тары-бары были записаны на магнитофонную пленку и прокручены на следующем семинаре перед доцентами и профессорами. Может, наши педагоги нашли бы здесь кое-что полезное для своих будущих лекций! Как хотелось бы, чтобы эти лекции говорили не только о роли метафоры в художественном произведении, но и учили бы фельетонистов, особенно молодых, как им быть, чтобы не растеряться, когда жизнь поставит лицом к лицу со злом.
Но тары-бары не были записаны на магнитофонную пленку. Мы разъехались по своим редакциям, занялись текущими делами и, конечно, забыли и про то, что было на утренних занятиях семинара, и про то, о чем спорили на вечерних.
Прошло еще сколько-то времени, и со мной случилось несчастье. Делал утром спортивную зарядку и вдруг - бац! Голову прорезает молния. Все вокруг закружилось, завертелось. Я упал, потерял сознание.
Прихожу в себя и вижу у постели доктора. Он сделал укол, поставил к ногам пузырь с горячей водой, спросил:
- Как, все еще вертится?
- Уже нет.
- А вы не помните, как у вас закружилась комната? По часовой стрелке или против? Ну, справа налево или слева направо?
Я напрягаю память, сосредоточиваюсь, но вспомнить ничего не могу. Если знать бы, чем кончится зарядка, я, пожалуй, запомнил бы, а сейчас - ну ничего. Справа налево? Нет, кажется, скорей слева направо.
- Скажите, это имеет значение для определения диагноза?
- Не для диагноза. Для моей кандидатской. Я пишу как раз на эту тему. Попытайтесь вспомнить.
Я еще раз сосредоточиваюсь и снова безуспешно.
А что, если мне встать и наклонить туловище вперед? Ведь именно в ходе этого упражнения меня и пронзила молния. Я помню точно, это случилось на тридцатом поклоне.
На этот раз тридцать поклонов не потребовалось. Не успел я сделать первый, как голову снова прошила молния и все снова завертелось.
К счастью, врач был под рукой, и я вместо двух часов пробыл без сознания всего полтора. Первая фраза, которую я услышал, придя в себя, была:
- Черт побери, зачем вы поднялись, сделали этот дурацкий поклон?
- Доктор, это несправедливо. Вы же сами хотели узнать, в какую сторону вертится комната, когда я теряю сознание?
- Ну, в какую?
Я снова сосредоточиваюсь и снова не могу вспомнить.
- В правую? Нет, кажется, в левую.
Мне становится так стыдно перед будущим кандидатом медицинских наук, что я спрашиваю:
- Может, мне сделать еще раз этот дурацкий поклон?
- Не нужно. Все ясно и так.
- Что у меня?
- Мозговая недостаточность!
- Что?!
- Зря испугались. То, о чем вы подумали, называется умственной недостаточностью, а у вас пока мозговая.
- Вы правы, доктор, - сказала жена. - Голова стала слабым местом мужа. Раньше он мог сидеть по семнадцать - восемнадцать часов - в прокуренной редакционной комнате, и хоть бы что, а теперь посидит часов десять, не больше, и у него начинает стучать в висках, ломить в затылке. Что делать?
- Чаще проветривать редакционную комнату.
- А сегодня вдруг ни с того ни с сего потерял сознание.
- Это у него нарушилось кровяное питание одного из полушарий мозга.
- Что делать? - теперь уже спросил я.
- Лежать!
- Долго?
- Месяц! Лежать всерьез, не отрывая головы от подушки. Есть и пить только из ложечки. А кормить больного будете вы, - сказал доктор, поворачиваясь к жене.
- А что буду делать я?
- Слушаться жену. Не читать, не писать, не включать радио, не смотреть телевизор...
- Даже футбольные передачи?
- Их тем более. «Скорая помощь» зарегистрировала в этом году двадцать два случая инфаркта и инсульта при передаче футбольных матчей, из них пятнадцать при игре «Спартака», три - московского «Динамо», два - «Торпедо» и два - ЦСКА. Вы, собственно, за кого болеете?
- За куйбышевские «Крылья Советов».
- Эта команда смертных случаев не дает, А меня черт угораздил болеть за «Спартак»!
- Значит, мне смотреть можно, вам нельзя.
- Вам тоже нельзя.
- Хоть одним глазом?
- Ни в коем случае.
- А если?
- Вас хватит удар. Хотите?
- Нет.
- Тогда лежите смирно.
- А думать я могу?
- Час в день, и то разномоментно.
- Это как понимать?
- Пять минут думать, час отдыхать...
Это доктор говорил уже из передней, так как спешил, бежал к следующему больному.
И я слег на месяц. А для того чтобы я не нарушал режима и думал не больше пяти минут кряду, жена сидела у постели и без умолку читала мне наставления. И все на одну тему:
«Вот если бы ты слушался жену, не сидел по семнадцать - восемнадцать часов в прокуренной комнате, не дежурил по ночам в редакции, то все было бы в порядке, а так как ты не слушался жену, сидел по семнадцать - восемнадцать часов в прокуренной комнате, дежурил по ночам в редакции, то вот и результат. У других женщин мужья как мужья, а у меня с мозговой недостаточностью».
Но, слава богу, наши врачи железно стоят на страже здоровья трудящихся и бюллетень женам по уходу за мужьями дают на день, два, не больше. Уже на третий день моей болезни жена умчалась на работу, и я с девяти до шести оказался предоставленным самому себе.
Свято место пусто не бывает. Раз мои недостаточные мозги были освобождены от осмысливания фразы «если бы ты», они стали думать о другом и не разномоментно, как им следовало, а каждомоментно. И знаете, о чем они думали? О семинаре фельетонистов. И не столько о его утренней половине, сколько о вечерней.
Я вспоминал рассказы товарищей о случаях, которые были, и о фельетонах, которые не были - одни напечатаны, другие написаны. И мне, лежачему и беспомощному, эти рассказы показались сейчас такими значительными и интересными, что захотелось немедленно сесть и записать их.
Но ни сидеть, ни писать я не мог. Как быть?
На счастье, в нашей квартире жила девушка Света. Год назад Света, кончив десятилетку, поступила на курсы стенографисток, и как раз теперь наступил момент, когда Свете нужно было закрепить полученные знания практикой. Будущая стенографистка ходила по квартире и канючила. Просила то отца, то мать:
- Пожалуйста, продиктуйте мне что-нибудь из книги или скажите речь из головы.
Папа-пенсионер спешил во двор сбить компанию для игры в домино. Мама - в магазины за продуктами. Им было не до статей, не до речей. И Свете, как вы уже догадались, стал диктовать я.
Таким образом, эта книга родилась с помощью трех счастливых обстоятельств:
А. Утренней гимнастики, благодаря которой фельетонист на тридцать дней был уложен в постель.
Б. Нашим врачам, которые строго следят за тем, чтобы здоровые жены не докучали больным мужьям, и выписывают им бюллетень по уходу на день, два, три, не больше.
В. Папе и маме девушки Светы, которые были столь невнимательны к своей дочери, что даже не заметили, как дочь эта целый месяц закрепляет теоретические знания, полученные на курсах, практическими занятиями в комнате у соседа.
Сколько дней я лежал в постели - столько и диктовал. А потом поднялся, пошел в редакцию, и мне, конечно, было уже не до рассказов фельетонистов. Если бы я болел не тридцать дней, а, скажем, тридцать пять, у меня был бы досуг, чтобы придать запискам оригинальную форму. А так как досуга не было, то моя книга оказалась каким-то жалким подобием «Декамерона». Рассказ идет за рассказом, а между ними никакого пейзажа, отдушины. Должен, однако, предупредить, что и в жалком подобии «Декамерона», как и в «Декамероне», классическом, говорится иногда и про любовь. Но говорится целомудренно. Без излишнего смакования, без обыгрывания нездоровых подробностей.
Целеустремленность и безобыгрывание, конечно, несколько ускучняют рассказы фельетонистов, но, надеюсь, не настолько, чтобы ругать автора книги больше, чем он того заслуживает.



Правда, было там и нечто типа послесловия. Где автор всего сборника назывался "полуавтором" рассказов, вошедших в "Фельетон о фельетоне".



ВМЕСТО...


ТРЕТЬЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Счастье Чехова, что он писал не о живом, а о выдуманном учителе Беликове. Живой замучил бы Антона Павловича опровержениями. А унтер Пришибеев и вовсе доконал бы классика жалобами по начальству. Был случай, когда Чехов чуть оплошал в «Попрыгунье». Правда, он не назвал настоящих фамилий героев, не указал места их работы, домашнего адреса. Прототипы только чуть угадывались, и этого было достаточно, чтобы писатель нажил кучу неприятностей.
Чтобы не подводить моих друзей-фельетонистов и уберечь их от возможных опровержений, я решил не называть Беликовых и Пришибеевых их настоящими фамилиями. А чтобы сутяжники не узнали себя и по косвенным признакам, я заодно изменил в этой книге и фамилии рассказчиков. Так что теперь жаловаться некому, да и не на кого.


ЧЕТВЕРТОЕ СЕРЬЕЗНОЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Я хотел познакомить вас со всей нашей компанией - Ст. Садыриным, Евг. Сидоровым, Вал. Одинцовой... Показать, как каждый выглядит, говорит, думает.
Пока писались рассказы, автору казалось, что он дал читателям представление о каждом рассказчике. Его профиле и анфасе. Но вот я перечитываю книгу и вижу провал. Все рассказчики говорят на один голос. И я даже могу сказать, чей это голос - автора двух «Вместо...» - предисловия к послесловия. Впору было сесть и заново живописать портрет каждого.
И я уже было сел. Обмакнул перо в чернильницу... А потом подумал: «Ну что за беда, если из-за профиля Ст. Садырина и Вал. Одинцовой виден профиль автора двух «Вместо...»? В конце концов, автор тоже не последнее лицо в этой книге. И если автор кое-где и вылазит вперед, то делает это он не от бестактности, а по законному праву полуавтора этой книги и рассказов».
ВСЕ!
СПАСИБО ЗА ВНИМАНИЕ.
1967


Так вот, во втором случае утверждается, что "Деревянное сердце" написано Анрд.Кикиным:

"Не успел Владимир Бабушкин кончить рассказ, как вверх поднялась чья-то рука.
- Прошу слова.
- А вы о чем собираетесь говорить? - спросила Вал. Одинцова.
- О том же. О редакторах и фельетонистах.
- А не хватит ли? Два вечера говорили мы на эту тему и установили: хорошо, когда фельетоны пишутся человеком талантливым и добросовестным. И плохо, когда перо оказывается в легкомысленных руках. И еще мы установили: хорошо, когда редакцию, в которой работает талантливый, добросовестный фельетонист, возглавляет талантливый, добросовестный редактор. Разговор у нас был полезный, поучительный, но все больше по поводу фельетонов. А не пришло ли время изменить тему наших рассказов? Говорить не по поводу, а о самом фельетоне? Его силе...
- Вызов принимается! - крикнул Андр. Кикин. - У меня есть свежий пример на эту тему. Если позволите...
Но тут к столу подошел директор кафе, и мы поняли, что буфетчицам и подавальщицам пора домой.
- До завтра, - сказал Андр. Кикин.
- До завтра.
А завтра, после утренних занятий, когда мы, отобедав, снова сдвинули столы, Андр. Кикин начал свой рассказ так:"



ДЕРЕВЯННОЕ СЕРДЦЕ

Жил-был человек. У него умерла жена, и остался он вдвоем с дочерью. Вскоре человек женился второй раз на самой сердитой женщине села. С первых же дней мачеха стала обижать девушку. Она заставляла ее делать черную, тяжелую работу, кормила впроголодь, одевала в ветошь.
Так начиналась старая сказка про Золушку и злую мачеху, так, собственно, и повторилась вся эта история в жизни Валентина Мраморова. Уже на следующий день после свадьбы мачеха не позвала Валентина обедать за общий стол, а посадила есть одного на кухне.
Отец недовольно засопел, но так как он не хотел начинать ссорой жизнь с новой супругой, то смолчал. Два дня мачеха кормила пасынка на кухне, а потом дала ему в руки две сырые картофелины и сказала:
- Вари себе обед сам. У меня от кастрюль пальцы грубеют.
Владимир Саввич снова засопел и снова смолчал.
«Вот кончится этот глупый медовый месяц, - утешал себя отец, - тогда я наведу порядок в доме».
Подошел к концу и медовый месяц, но порядки в доме наводились по-прежнему не отцом, а мачехой. Вздумала как-то Вера Васильевна купить сервант. А старый буфет она приказала мужу поставить на место койки Валентина.
- А где будет спать Валентин?
- Разве я не сказала? Валентина нам придется выселить! Я не говорю - выселить сейчас же, но через неделю ты должен будешь увести мальчишку из нашего дома.
В старых сказках безвольный папа отвозил родных детей по приказанию мачехи в лес на съедение волкам. Вера Васильевна была добрее. Она предложила послать Валентина куда-то на Алтай к дальним родственникам.
Валентин учился хорошо. Школу бросать не захотел.
- Получу на будущий год аттестат зрелости, тогда уеду сам.
- Ах, так! - сказала Вера Васильевна и начала войну.
Для начала мачеха отобрала у Валентина матрац и простыни. Отец смолчал и на этот раз. Чтобы не сердить Веру Васильевну, Владимир Саввич почти совсем не разговаривал с сыном. Просунет утром под дверь на прокорм Валентину бумажный рубль, и то молча.
Мачеха пользовалась всяким случаем, чтобы досадить парню. Он возьмет в руки книгу, а она тут же выключит свет. Он начинает готовить уроки утром, а Вера Васильевна садится за рояль петь вокализы. Устанет петь, включит мотор пылесоса.
В ночь перед выпускным экзаменом Вера Васильевна устроила Валентину очередной скандал. Порвала его записи, конспекты, кинула ему в голову цветочную вазу и выгнала в майке и трусах из дома.
Этот случай так взволновал школьников, что они пришли к нам в редакцию. И вот два Владика, два представителя десятого класса, Владик Рассовский и Владик Барабанов, сидят по ту сторону моего стола и горячо рассказывают о злой судьбе своего товарища, его мачехе и его отце Владимире Саввиче.
- А вы видели этого отца?
- Видели, но не разговаривали.
- Почему?
- Смысла нет! - сказал один из Владиков. - Если бы Владимир Саввич был не тряпкой, мы бы поговорили с ним.
- Вы знаете, что сказал Владимир Саввич своему сыну? - вступил в разговор второй Владик. - Отец сказал: «Ты не должен осуждать Веру Васильевну. Ты должен, как комсомолец, перевоспитать ее, сделать из злой женщины добрую советскую мачеху».
Владик Рассовский, горько улыбнулся и сказал:
- Эту женщину трудно сделать доброй. У нее деревянное сердце.
- Про нее хорошо бы написать фельетон в газете, - добавил Владик Барабанов. - Только у нашей комсомольской группы просьба к редакции: печатайте фельетон не сейчас, а после двадцать пятого.
- Почему?
- В школе идут экзамены, и комсомольцы не хотели бы в эти дни волновать Валентина.
Настает двадцать пятое. Валентин Мраморов, благополучно сдав выпускные экзамены, получает аттестат зрелости. Я пишу фельетон.
В нашей газете есть правило: после каждого фельетона сообщать читателям о принятых мерах. Если газета писала о взяточнике, казнокраде, то сколько лет он получил по суду. Если о волокитчике, бракоделе - снят ли он с работы или только снижен по должности. Беда Владимира Саввича была в его слабоволии. За это людей под суд не отдают, с работы не снимают.
Местный профсоюзный комитет с удовольствием развел бы Владимира Саввича с его новой супругой, но бракоразводными делами наши месткомы не занимаются. Единственное, что мог сделать местком, это вынести члену профсоюза В. С. Мраморову выговор за «непринятие своевременных мер для укрощения злого нрава мачехи».
Мы опубликовали решение месткома в газете под заголовком «По следам наших выступлений».
Но кроме мер официальных по многим фельетонам принимаются «меры» неофициальные, о которых мы не только не пишем в газете, но часто даже не знаем. Так случилось и в этот раз.
В доме Мраморовых шел ремонт. Маляры - тетя Зина и две женщины помоложе - Катя и Аня - сгрудили мебель со всей квартиры в одну комнату. В остальных они сорвали со стен обои, прокупоросили потолки, кухню, коридоры.
Грязь в квартире стояла по щиколотку. И вот наконец наступил день, когда, окончив побелку, маляры должны были приняться за оклейку стен. Идя на работу, тетя Зина с подругами останавливается у щита со свежей газетой. На глаза малярам попадается фельетон «Деревянное сердце». Женщины читают, переживают несчастье, свалившееся на голову бедного Валентина, возмущаются поведением мачехи, и вдруг тетю Зину осеняет:
- Он - Владимир Саввич, она - Вера Васильевна! Постойте, постойте, а это не те ли Мраморовы, у которых мы работаем?
Три женщины-маляра подходят к дому № 20. Звонят в квартиру № 67. Вера Васильевна открывает дверь, говорит: «Здравствуйте», а маляры не отвечают. Собирают ведра, кисти и - на улицу. Вера Васильевна кричит:
- Куда? Сначала оклейте квартиру.
А тетя Зина отвечает:
- Пусть тебе черти клеют.
- Почему?
- Потому что ты...
И тетя Зина кидает Вере Васильевне в лицо бранное, нехорошее слово.
Вера Васильевна не видела еще сегодняшнего номера газеты, поэтому не понимает, что стряслось с малярами, почему они взбунтовались. Сидит, думает и, так ничего не придумав, спускается вниз, в булочную.
Булочная занимает первый этаж дома, в котором живет семья Мраморовых. Здесь продавцы и покупатели хорошо знают друг друга. Вера Васильевна выбивает чек в кассе и говорит продавщице:
- Полкило белого и полкило обдирного.
А продавщица демонстративно поворачивается к покупательнице спиной. Вера Васильевна возмущается, зовет к прилавку заведующего. Тот удивленно спрашивает продавщицу:
- Почему вы не отпускаете гражданке хлеб?
А продавщица протягивает заведующему свежий номер газеты и говорит громко, так, чтобы ее слышали домохозяйки:
- «Деревянное сердце» - это же напечатано про нее.
Домохозяйки - люди любопытные. Им только покажи палец.
- Что про нее?
Продавщица читает фельетон вслух. Вера Васильевна стоит тут же, слушает. И ей интересно узнать, что пишет про нее газета.
Сначала домохозяйки следят за чтением молча. Потом с их уст срываются реплики. И раз от разу все сердитей и сердитей. Вера Васильевна чувствует приближение грозы, начинает пробираться к выходу. Домохозяйки кричат:
- Не выпускать!
Какая-то тетка становится в дверях;
- Куда?
Вера Васильевна отталкивает тетку и бежит к своему подъезду. Ей вслед летят две помидорины, и на белом платье появляются два грязных пятна.
Три дня жена Владимира Саввича живет в своей квартире, как в осажденной крепости. Только она выглянет во двор, как в нее тотчас летит из одного окна тухлое яйцо, из другого - гнилое яблоко.
Владимир Саввич идет к начальнику райотделения милиции.
- Помогите.
Возникает деликатное положение. Штрафовать, привлекать женщин к ответу за хулиганские действия начальник отделения не хочет, так как сам с удовольствием запустил бы в злую, противную мачеху какой-нибудь помидориной. Запустил бы, так сказать, условно, ибо по роду службы начальник был обязан пресекать самостийные меры воздействия.
«Что делать?» - думает начальник и предлагает Владимиру Саввичу:
- Попробуйте на время увезти жену.
- Куда?
- На другой конец города. К родственникам.
- Вера Васильевна с родственниками не в ладах.
- Тогда поселите ее за городом.
Владимир Саввич снимает на тридцатом километре Северной дороги дачу и подъезжает к дому на такси. Вера Васильевна спускается вниз с чемоданом, а тут ее уже ждут домохозяйки, и у каждой в руках по тухлому яйцу.
Милиции приходится взять отправку злой мачехи за город на себя. Ночью, когда домохозяйки легли спать, к дому № 20 тихо подъехала машина типа «черный ворон», и Вера Васильевна под эскортом двух участковых отбыла за город.
Живет злая мачеха на даче инкогнито. Она качается в гамаке, читает книги, выводит пятна с платьев. Тихая жизнь продолжается с неделю, а там пригородные домохозяйки раскрывают инкогнито, и Вера Васильевна снова оказывается в осаде. Владимиру Саввичу срочно приходится покупать две путевки в Сочи. Может быть, там, за тридевять земель от Москвы, его жене удастся отдохнуть от волнений последних недель. Но надежды не оправдываются. Не успел Владимир Саввич предъявить в санатории «Ривьера» путевки, как дежурная сестра спрашивает его:
- Мраморовы? Вы не из фельетона «Деревянное сердце»?
- Нет, - говорит Владимир Саввич.
Но обмануть дежурную сестру не удается. Сестра идет в библиотеку, сличает по газете имена и отчества тех Мраморовых с этими, и уже через час, когда супруги Мраморовы, приняв с дороги душ, выходят в сад на первую прогулку, они слышат за своей спиной и первый шепот:
- Где «Деревянное сердце»?
- Вон «Деревянное сердце».
За шестиместным столом Владимир Саввич и Вера Васильевна обедают, ужинают, завтракают вдвоем. Обитатели санатория вежливо сторонятся их. В море плавают, плещутся косяки купающихся, на песке тесно от загорающих, а поговорить супругам не с кем. Зато глазеющих было великое множество. Только-только Вера Васильевна и Владимир Саввич улягутся на топчаны, подставив спины солнцу, как тут же на них устремляется чей-то внимательный взгляд. На чету Мраморовых приходили смотреть и свои, и из чужих санаториев.
Владимир Саввич краснел, смущался, а Вера Васильевна нисколько. Она меняла по пять раз в день платья, выходила каждое утро на море в новом купальнике и прожила в «Ривьере» до конца путевки.
Я чаще упоминаю имя Веры Васильевны потому, что основной удар после опубликования фельетона пришелся по ней. Это объясняется не тем, что вина Владимира Саввича перед сыном была меньшей, просто фельетон был опубликован в дни, когда институт, в котором профессор Мраморов руководил кафедрой механизации, был на каникулах. Студенты разъехались: одни - на практику, другие - на отдых.
Прошло три месяца. Каникулы кончились. Владимир Саввич является к студентам читать лекцию. Улыбается, говорит:
- Здравствуйте.
А студенты поднимаются со своих мест и выходят из аудитории.
Декан собирает студентов, объясняет им:
- Местком еще в начале лета осудил неправильное поведение Мраморова в семье. Вынес ему выговор. Пора уже и забыть про старое, помириться с профессором.
Все как будто правильно, а студенты мириться не желают, на лекции профессора не ходят.
Директор института спешит в Министерство высшего образования:
- Чепе. Студенты отказываются слушать лекции Мраморова. Их нужно наказать.
А один работник министерства догадался спросить:
- За что наказывать студентов? За то, что они не желают прощать своему учителю подлого отношения к сыну? Давайте лучше уберем с кафедры учителя.
На место Мраморова назначается новый профессор, а Мраморов едет доцентом в один из волжских институтов. Но смена мест не прибавляет Мраморову уважения. Он приходит читать лекции на новом месте, а там то же самое: учитель входит в аудиторию - ученики выходят.
Профессор Мраморов прислал в редакцию покаянное письмо. Мы опубликовали его с примечанием редакции: так, мол, и так, человек осознал, прочувствовал свою ошибку, пора его и амнистировать.
Но ни покаянное письмо, ни примечание редакции не помогли профессору. Министерство высшего образования предоставило Мраморову возможность попытать счастья еще в двух учебных заведениях: в Сибири и на Дальнем Востоке. И там и там первые лекции проходили без инцидентов, но достаточно только было студентам узнать, что перед ними тот самый Владимир Саввич, который отдал родного сына на съедение злой мачехе, как они тут же переставали ходить на его лекции. Доброе имя легко потерять, а восстановить его ой как трудно!
И пришлось Мраморову расстаться с кафедрой преподавателя. Сейчас он работает в институте, но не в учебном, а в научно-исследовательском.


И я вот теперь никак не пойму: то ли первое "Деревянное сердце" было написано... "не совсем Нариньяни", то ли в "Фельетоне о фельетоне" все истории принадлежат тому же Нариньяни?..
Tags: Книги, Нариньяни, Непонятки, Периодика, Советская литература, Цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments