Алла Кузнецова, Молчаливый Глюк (silent_gluk) wrote,
Алла Кузнецова, Молчаливый Глюк
silent_gluk

Categories:
  • Location:
  • Mood:
  • Music:

Любопытно...

У Инбер сцена с обыском - не намекает ли, что родители Верочки (или тетя Наша?..) все-таки хранили что-то "не то"? В детской. Как у М.Сизовой. И нет ли тут переклички? Или обе сцены просто восходят к одной и той же третьей?.. (Время написания примерно одно.)

На всякий случай - под кат помещаю оба отрывка.


В.Инбер, "Как я была маленькой".
Случилось так, что как раз накануне того дня, когда мне надо было идти в гимназию, под вечер у меня заболело горло. Смерили температуру — оказалось тридцать семь и восемь.

— Похоже на ангину, — сказала тётя Наша.

Меня уложили в постель и закутали горло фланелью.

Тётя Наша укрыла меня потеплее, посоветовала уснуть и ушла в столовую, откуда доносились голоса.

От жара они мне казались то слишком громкими, то очень тихими. Вдруг одно какое-нибудь слово начинало звенеть у меня в ушах, разрасталось в целую историю, иногда даже с картинками, которые перелистывались передо мной так быстро, что кружилась голова.

Мне казалось, что я спала долго, что уже ночь. А в столовой всё ещё разговаривали, расхаживали, передвигали что-то. Кто-то при ходьбе позвякивал, будто коньками.

А может быть, это не ночь? Но зачем же тогда у нас на подоконнике горит ночник: фитилёк в деревянном масле?

— Приступим к роялю, — приказал чей-то мужской голос.

— Слушаюсь, — ответил кто-то другой.

Это что же такое происходит? Кто распоряжается нашим роялем? Неужели папа с мамой решили всё же тайком от меня, ночью, перевезти его в другое место, где бы он не стоял без дела!

Но ведь он и у нас не бездельничает: Тамара играет на нём.

— Мамочка! Папа! — позвала я.

Но голос мой звучал так слабо, что меня никто не услышал.

Этого нельзя было оставить!

С трудом дыша, я встала, сунула ноги в ночные туфли, закуталась в одеяло и, подойдя к столовой двери, чуть приоткрыла её.

Я угадала: собирались увозить рояль. В столовой находился дворник, но вместо грузчиков были полицейские.

Главный из них звякал при ходьбе, но не коньками, как мне казалось, а шпорами.

Полицейские так удивили меня, что я не сразу заметила, какой беспорядок в комнате. А заметив, ужаснулась. И как это тётя Наша допустила?

Нет, рояль не увозили: он был раскрыт, как при настройке. В нём что-то искали. Да и вся комната была перерыта. Стол завален книгами, посуда из буфета вынута, Ушинский снят со стены, диванное сиденье поднято.

Внутри красавца дивана лежали старые газеты и бумажные выкройки. Сколько раз я просила тётю Нашу подарить их нам с Тамарой, чтобы мы могли играть в портниху! Тамара хотя и не любила этой игры, но соглашалась быть заказчицей и приезжать на примерку. Так нет же! Тётя Наша не позволяла. «Там туча пыли, — возражала она. — Эти выкройки выбросить надо». Однако не выбрасывала. Несколько штук подарила нам, а остальные спрятала обратно в диван.

Теперь она охотно показывала их главному полицейскому.

— Пожалуйста, взгляните сюда. А вот этого вы ещё не видели. И здесь вы ещё не смотрели. Ещё эта пачка. Ещё тот свёрток.

Говоря это, тётя Наша так трясла в воздухе ветхой бумагой, что туча пыли заволокла всю комнату.

— Апчхи! — чихал главный. — Апчхи! Сударыня… апчхи… достаточно.

Но тётя Наша не унималась до тех пор, пока главный, сморкаясь и вытирая глаза, не приказал городовому закрыть диван.

Отдышавшись, главный указал на нашу дверь:

— Теперь пойдёмте туда.

— Там детская, — сказал папа, — Ребёнок болен. Я просил бы не тревожить его.

Тут я не утерпела и просунула голову в дверь:

— Ничего, ничего, можете войти. У нас тоже есть выкройки.

Никогда ещё папа так не сердился на меня.

— Сию минуту марш в постель! — крикнул он, ударив рукой по столу. — Что за девчонка! Почему ты вмешиваешься не в своё дело! Кто тебя спрашивает?

Роняя туфли, босиком я кинулась обратно в кровать, юркнула под одеяло, укрылась с головой, чтобы ничего больше не слышать, И от огорчения и боли в груди уснула.

Утром я услышала, как разговаривали мама с папой.

Оказывается, полицейские доискивались, не прячет ли папа у нас в квартире какие-нибудь брошюры, написанные против царя.

Но таких брошюр они не нашли.

Днём мне стало лучше. И, когда папа пришёл проведать меня, я уже не лежала, а сидела в кровати и пила горячее молоко с мёдом.

— Как ты себя чувствуешь, Веруша? — спросил папа, и было видно, что он уже не сердится на меня.

— Мне, папочка, лучше, — ответила я. — Я не хочу больше болеть. Я буду следить за своим здоровьем. Это очень важно, хотя есть вещи и поважнее. Иван Васильевич тоже так говорит.

— Ну что, например, поважнее, девочка ты моя? — улыбаясь, спросил папа и присел ко мне на кровать.

— Важнее, чтобы всем хорошо жилось, чтобы все были грамотны, учились в школах, читали хорошие книги. Правда ведь?

— Правда, правда, — серьёзно ответил папа. — Настанет день, когда все школы, все книги, самые лучшие, станут доступны народу. Не знаю, доживу ли я до этого. Но ты, моя девочка, наверное доживёшь.


М.Сизова "История одной девочки".


…И ещё был случай с городовыми.

Осенью, после того как все вернулись с дачи, в доме часто разговаривали о «волнениях». «Волновались», говорил папа, рабочие. Повторялось часто слово «забастовка». И няня опять шепталась с дворником о том, что где-то по ночам стреляют…

В ту ночь долго выл ветер в трубе.

— Ветер с моря, — сказал папа, вернувшись домой, весь промокший под дождём. — И вода в реке высокая.

— Неужто опять вода на город пойдёт?!

Няня спросила об этом шёпотом, пронося папино пальто из передней в кухню для просушки: няня больше всего на свете боялась наводнений.

Лёжа под тёплым одеялом и глядя пристально на свет голубого ночника, Галя прислушивалась к тревожным голосам и к вою ветра в трубе до тех пор, пока глаза её не закрылись сами собой.

Она проснулась внезапно от громких, резких звонков в передней. Так никогда ещё никто не звонил к ним!.. Может быть, вода пошла на город? В столовой раздались грубые голоса и топот тяжёлых сапог. Няня пробежала через детскую к маме и крикнула:

— Городовые пришли с обыском!

Это слово мгновенно прогнало остатки сна. Галя приподнялась на подушке и прислушалась: открывались дверцы шкафов, гремели отодвигаемые ящики, и папа каким-то странным голосом говорил:

— Здесь пустой ящик. Здесь столовое бельё.

Но, когда Галя услыхала, что сапоги приближаются к её комнате, она быстро накинула одеяло на голову и замерла под ним.

А городовые уже входили в дверь. И папа тем же странным голосом говорил:

— В комоде детское бельё… это шкаф с игрушками, а здесь… — папа подошёл вплотную к Гале, — на диване спит ребёнок…

— Так-с, — сказал грубый голос. — Откройте ящик-с… Попрошу шкаф показать…

Сапоги прошли мимо дивана.

— Так-с, можете закрывать. Всё-с.

Сапоги (Гале показалось, что их было очень много) загромыхали обратно. Дверь передней открыли и снова заперли. Галя осторожно сняла одеяло с головы. В наступившей тишине отчётливо стучал дождь по окнам и пел тонким голосом ветер в трубе. Мама вышла из своей комнаты, очень взволнованная:

— Что это? Почему у нас обыск? Как могли они к нам прийти!

— По всем квартерам с обысками рыскают, — шёпотом сообщила няня. — И чего ищут — видать, сами не знают. Тут во всём нашем доме воров нету, чтобы краденое держали. Да ходят-то не днём, а всё ночью норовят. Чисто сами по воровскому делу.

Няня осторожно приоткрывает дверь на лестницу:

— Наверх теперь, к Рогачёвым пошли… Ну, чего там у Рогачёвых надо? Там одни старики живут. Ишь как в дверь стучат! Господи, твоя воля, только людям спокою не дают!

— Закройте дверь, няня, и заприте её на цепочку… — Папа говорит тоже очень тихо.

А мама громко восклицает:

— В самом деле, что же это за произвол! Врываются, когда им вздумается, в квартиры… Что им надо?

— Оружие ищут… Как ты не понимаешь! — И папа, вздохнув, устало опускается на стул.

— Уж это, поверьте мне, — уверенно говорит няня, — хорошие люди по ночам не ходют — одни душегубцы.

— А где твоё охотничье ружьё? — спрашивает мама, с ужасом глядя на папу.

— Под Галей, — спокойно отвечает он, вытирая платком вспотевший лоб.

— Где? — изумлённо переспрашивает мама, быстро обернувшись к Гале и глядя на неё с таким испугом, точно Галю надо немедленно спасать.

— Под Галей, под Галей! — успокоительно повторяет папа. — В диване, на котором она спит.

— Батюшки-и! — всплёскивает няня руками.

— Господи, что ты говоришь! — Мама бросается к дивану.

— Нечего волноваться, оно уже давно не стреляет. И не надо пугать ребёнка, — заканчивает папа. — Спать надо. Завтра у нас ранняя репетиция.

Но мама ещё долго не может успокоиться:

— Ну, а что, если бы его нашли? Всегда я говорила, что эта охота ни к чему! И подумаешь, охотник! За три года одну утку застрелил, и та горькая.

— Ну при чём же тут я, Марусенька? Ведь это уж не моя вина. А стрелял я действительно мало, потому что у меня плохое ружьё, прямо отвратительное ружьишко! Я всё собирался его переменить.

— Совершенно не к чему. Ведь ловил же ты рыбу прекрасно!

— Рыба рыбой, а ружьё само по себе. Оно мне для зайцев нужно.

— Всё равно очень прошу завтра же бросить это ружьё в воду!

Тут Галя заснула, а утром папа вынул из дивана своё старое ружьё, завернул его в портплед и унёс. И больше никто не видел этого страшного оружия. Но городовые остались в памяти Гали, и стук тяжёлых сапог долго чудился ей по ночам.

И как-то в ненастный вечер, когда шум дождя, барабанившего в окна, напоминал Гале тот страшный, такой же ненастный вечер, после которого папа выбросил в речку своё охотничье ружьё, Галя шёпотом спросила няню:

«Няня, в кого они хотели стрелять, эти дяди, которые ночью ищут оружие и так стучат сапогами?»

«Боятся они, кабы в них самих кто не пальнул!.. Спи, Галенька, нечего тебе спрашивать о чём не след!» - ворчливо ответила няня, плотно укутывая Галю одеялом.

Tags: Детская литература, Инбер, Книги, Сизова, Советская литература, Цитаты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 22 comments